Отцы и дети по-венециански. Пласидо Доминго в ранней вердиевской опере по пьесе Байрона.
Ла Скала представляет настоящую мрачную жемчужину эпохи бельканто не застывшей исторической фреской, но живой трагедией власти и отчаяния. Эта постановка в янтарных тонах — гимн умирающему величию, где Венеция в своем золотом закате — как причудливая карнавальная маска, за которой скрывается бездна жестокости. «Двое Фоскари» — история о долге, жертве и отцовской любви, основанная на драме Байрона. Дож Венеции Франческо Фоскари (Пласидо Доминго) разрывается между государственным долгом и любовью к сыну. Его наследник Якопо (Франческо Мели) несправедливо осужден Советом Десяти за убийство, которого не совершал.

Художник Кристине Юрьяне одела героев в золотистые костюмы эпохи Возрождения, а режиссер и сценограф Алвис Херманис, известный своим аскетичным стилем, создал мир, лишенный привычной оперной пышности. Вместо открыточных видов Венеции — замкнутое, почти клаустрофобическое пространство. Глухие каменные стены, массивные колонны, уходящие в темноту, ощерившиеся венецианские крылатые львы. Единственным ярким пятном в этом тягучем мраке становится свет — то приглушенный медовый, мягко окутывающий фигуру старого дожа, то беспощадно-холодный в сцене суда — словно блеск золота, которое давно потеряло свою ценность.

Пласидо Доминго в свои 75 спел старого дожа Франческо Фоскари, как и подобает, голосом умудренного сединами и опытом человека, который все потерял. Для него подписать приговор собственному сыну — это акт не жестокости, а глубочайшего отчаяния и безвыходности. Доминго поет, проклинает, умоляет и терпит крах на наших глазах. Его партия — не про борьбу, а про усталость, это голос человека, который слишком долго служил системе и понял это слишком поздно. Его Дож — не злодей, а старик, чья любовь к сыну уступает место маниакальной, слепой преданности букве закона. И тенор его здесь темнеет до зрелого, трагического баритона, источающего мудрость и усталость.

Франческо Мели поет младшего Фоскари — Якопо. Его тенор звучит как запертый крик. Каменные львы точно смыкаются над ним, когда звучит его ария о несправедливости «Odio solo» в темнице, полная боли и ярости. Если Доминго — это величественное надгробное слово, то Мели — сама мука. Его тенор, один из лучших в мире для этого репертуара, идеально передает невинность и гнев.

Анна Пироцци (Лукреция) — единственная, кто не опускает руки и до конца борется с системой. Пока дож Франческо покорно подписывает приказы Совета Десяти, а Якопо постепенно теряет рассудок в заключении, Лукреция остается трезвым голосом разума и отчаяния. Ее сопрано звучит мощно, в веристской манере, без лишней сентиментальности, оно не плачет, оно требует. Это не хрупкая героиня — это тигрица, загнанная в клетку, которая рвется на свободу.

За пультом — маэстро Микеле Мариотти, который считается одним из лучших исполнителей Верди нашего времени. Он выжимает из партитуры максимум драматической силы, подчеркивая контраст между хрупким пиано в сценах надежды и взрывным форте в сценах интриг Тайного совета.

Эта постановка — пример того, как режиссура может быть невидимой и при этом абсолютно точной. Она не отвлекает слушателя от вокала, но при этом создает правильную атмосферу давления и безысходности. Спектакль почти целиком строится на статичных мизансценах. Это сознательный прием режиссера, подчеркивающий беспомощность героев перед системой. Они — как фигуры в шахматной партии, которую ведет кто-то невидимый. Отчаяние здесь не показывают беготней и падениями на колени, а передают через крупные планы (благодаря видеотрансляции) и мучительную окаменелость.

«Двое Фоскари» — опера, где нет победителей, есть только жертвы системы. Это Верди в его самой мрачной и терапевтичной форме. Этот спектакль — настоящий «интимный триллер» на сцене: если вы хотите увидеть, как Доминго рвет себе сердце, как Мели поет арию, которую нельзя слушать без слез, и как оркестр заставляет вас ненавидеть эту прекрасную Венецию — обязательно смотрите.